Встреча культур. Е. А. Глущенко.Россия в Средней Азии. Завоевания и преобразования.

Е. А. Глущенко.   Россия в Средней Азии. Завоевания и преобразования



Встреча культур



загрузка...

Российская империя образовалась в ходе постепенного расширения Московского царства на запад и восток. Движение на запад было относительно медленным и ограниченным, поскольку встречало сопротивление сильных соседей, которые до XVIII в. сами осуществляли экспансию на восток. Движение России на восток стало стремительным после падения Казанского и Астраханских ханств и остановилось только на естественных рубежах: Тихий океан и Памир. Создание огромной евразийской империи по-разному отразилось на вошедших в нее этносов, то есть более или менее благоприятно, в некоторых случаях действительно оказалось, что вхождение в ее состав, несмотря на одиозность советского официального термина, было «меньшим злом» для иных народов, которым в противном случае грозило поголовное уничтожение (Грузия, Армения, может быть, пограничные с Китаем народности). При этом некоторые исследователи полагают, что стремительное разрастание империи отрицательно повлияло на судьбу русского народа.
Ход их мысли таков: если представить чисто умозрительно в реальности не существовавшую возможность наличия государств волжских татар и независимого Московского государства с относительно стабильной и мирной границей между ними, то последнее осталось бы более или менее мононациональным и свободным от этнических противоречий. Энергия русского народа была бы употреблена не на экспансивную колонизацию огромных пространств, а на интенсивное освоение собственных земель. В этом случае и экономическое, и, следовательно, социальное и политическое развитие России шло бы более быстрыми темпами, а вероятность избежать революции масштаба 1917 г. была бы большей.
Речь, таким образом, идет о небольшом восточноевропейском государстве, граничившем на западе с достаточно агрессивными соседями, которые вряд ли смогли бы избежать искушения поглотить малогабаритную страну. А ведь огромная территория России (Советского Союза) не в последнюю очередь позволила ей (ему) остановить и сокрушить очень сильного врага – фашистскую Германию. Нам было куда отступать, куда эвакуировать заводы и фабрики. Германия была сильна, но не настолько, чтобы проглотить столь огромный кусок. А обилие природных ресурсов, которое снова и снова позволяет России возрождаться из пепла, как птице феникс?! Маленькая Россия недолго продержалась бы на географической карте.
Включение в состав Российской империи территорий с иноязычным населением каждый раз ставило перед властью проблему включения его в общую правовую и административную систему. Как правило, этот процесс шел постепенно и к февралю 1917 г. был далек от завершения. Финляндии удалось сохранить свою территориальную автономию. В Польше, утратившей после 1864 г. свою автономию, сохранились основанные на кодексе Наполеона принципы уголовного и гражданского права. Некоторые нормы румынского права действовали в Измаильском уезде Бессарабии. Степной край (Казахстан) и Туркестан (Средняя Азия) составляли отдельные генерал-губернаторства, в которых гражданская администрация формировалась чинами военного ведомства, которому и была подотчетна, а в местном управлении и суде сохранялись элементы, оставшиеся от времен, предшествовавших российскому завоеванию.
Формально российское законодательство почти не знало правовых ограничений по национальному или конфессиональному признаку. Законами были ограничены в правах евреи (в некоторых правах – независимо от вероисповедования), а с 1864 г. поляки-католики. С этого года в Польше начала проводиться политика откровенной русификации. При этом «инородец» (в юридическом и в бытовом значении слова) мог, и не переходя в православие, пользоваться всеми правами государственной службы и сословными привилегиями, если проявлял готовность честно служить империи и Императору. Это касалось и мусульман.
С мусульманским миром Русь соприкасалась, взаимодействовала и сталкивалась с первых лет своего существования. В этих отношениях в единой и нераздельной совокупности сочетались экономические и геополитические интересы, потребности и проблемы внутренней и внешней политики.
Веротерпимость, и в том числе терпимость к исламу и его служителям, не всегда была характерна для российской политической практики. После взятия Казани и Астрахани царь Иван Грозный целенаправленно разрушал мусульманские храмы и уничтожал мусульманских священнослужителей.
Развитие России в XVI–XIX вв. имело следствием резкое расширение границ страны на юг и восток, а значит, и включение в ее состав обширных территорий с компактно проживающим мусульманским населением (Поволжье, Крым, Кавказ, Туркестан). К концу XIX в. 14-миллионная мусульманская община сделалась второй после исповедовавших православие. Значение исламского фактора в жизни страны в то время особенно возросло в связи с тем, что подавляющая масса тюркоязычного населения России (более 12 миллионов человек) понятие «национальное» и «религиозное» воспринимала, по словам выдающегося отечественного исламоведа академика В.В. Бартольда, «тождественно», то есть идентично[520]. В большинстве своем российские мусульмане были последователями крупнейшего исламского течения (толка) – суннизма, и лишь в исламской общине Закавказья численно превосходили приверженцы другого значительно толка — шиизма.
Следует особо отметить, что, исследуя процесс соприкосновения России с исламом, речь идет о специфическом самодостаточном целом – мусульманским миром. Его следует воспринимать как особый, стремящийся сохранить свою гомогенность историко-культурный феномен, который со времени рождения в VII в. стал важным фактором в мировой политике. Следует помнить, что ислам, по сути, – это не просто религия, а всеобъемлющая и всепроникающая совокупность правил и ценностей, определяющих весь образ бытия последователей вероучения, основанного пророком Мухаммедом.
Отношение к исламу на Руси в XVI–XVII вв. не было определенным и тем более регламентированным. Не запрещали, но и не одобряли. Официально веротерпимость в отношении мусульман была провозглашена манифестом Екатерины II. Включая Крым в состав Российской империи, Императрица Екатерина II в манифесте 8 апреля 1783 г. обещала мусульманам Тавриды «охранять и защищать их лица, имущество, храмы и природную веру, коей свободное отправление со всеми законными обрядами пребудет неприкосновенной»[521]. Так началась эпоха официальной терпимости по отношению к исламу на просторах Российской империи.
В первые годы присоединения Средней Азии к России российское правительство не имело четкого представления о взаимоотношениях с мусульманским духовенством, которое, в отличие от декхан и торгового сословия, отнеслось к вторжению в Туркестан русских войск и русской администрации крайне негативно. Именно мусульманские священнослужители бывали организаторами вооруженного сопротивления незваным пришельцам. В отличие от земледельцев и торговцев они имели четкую идеологизированную позицию в отношении чужеземного вторжения. С первых лет русского присутствия в Средней Азии многочисленное мусульманское духовенство составило стихийную, но осознанно стойкую оппозицию новой чужеземной власти.
Исходя из этого положения, оренбургский генерал-губернатор Н. Крыжановский, которому подчинялись новозавоеванные среднеазиатские земли, советовал правительству всячески ограничивать исламское духовенство, подрывать его влияние в народе, указывая, что именно оно является основным генератором антирусских настроений в среде коренного населения Туркестана.
Иной точки зрения придерживался губернатор созданной в 1865 г. Туркестанской области М.Г. Черняев, призывавший к сотрудничеству с мусульманским клиром, с тем чтобы сблизить его с российской системой государственного управления. После взятия Ташкента летом 1865 г. Черняев весьма либерально отнесся к мусульманскому духовенству, сохранил его основные привилегии и его влияние, но отменил только самые одиозные обычаи, прежде всего жестокие приговоры шариатского суда (членовредительство, побивание камнями осужденных и т. п.).
После того как Черняев был отстранен от должности за нарушения служебной этики и правил субординации, на должность туркестанского губернатора был назначен генерал-майор Д.И. Романовский, который отнюдь не благоволил к мусульманским священнослужителям и вскоре испортил отношения с ними. Романовский (не без совета из Петербурга) пытался внедрить в регионе выборные судебные органы — мехкеме, ранее учреждавшиеся на Кавказе. Эта новация должна была подорвать авторитет мусульманского духовенства, поскольку мехкеме возглавлялись русскими чиновниками, а из трех его членов только один мог быть исламским духовным лицом. Поэтому мусульманское духовенство сделало все, чтобы дискредитировать эти судебные органы, а заодно и начальника губернии. В Петербург пошли жалобы на весьма толкового и гуманного генерала Романовского.
Первый генерал-губернатор Туркестанского края Константин Петрович фон Кауфман, вступивший в должность в 1867 г., в своей религиозной политике старался учитывать как позитивный, так и негативный опыт своих предшественников. 22 января 1868 г. он встретился с депутацией мусульманского духовенства и произнес речь, содержавшую программу строительства отношений российских властей с исламским клиром. Он обещал последнему не вмешиваться в религиозную жизнь мусульман, но требовал от священнослужителей лояльного отношения к Российскому государству и его порядкам.
Кауфман первым сформулировал принципы отношения государства к исламу в Туркестане. Они легли в основу проводимой им политики невмешательства во внутренние дела мусульманского общества и игнорирования его духовенства как силы чуждой интересам России в Средней Азии. Кауфман надеялся, что в результате такой политики мусульманские священнослужители быстро утратят авторитет и влияние среди «туземного» населения, которое быстро станет приобщаться к русской цивилизации. Надежды эти не оправдались ни при Кауфмане, ни при его преемниках.
Все годы управления краем Кауфман стремился преодолеть скрытную, но от этого не менее эффективную враждебную деятельность мусульманских законоучителей. Делались попытки как ослабить их влияние на умонастроения с помощью административных мер (земельная реформа), так и привлечь на сторону новой власти: реставрировать мечети и медресе, имевшие историческую ценность памятников; однако победить их глухую, глубокую враждебность никогда не удавалось. Методично и неустанно в мечетях и коранических школах они проповедовали идеи религиозной войны против неверных. Русской администрации это было хорошо известно. Но этого мало: к антироссийской пропаганде местных священнослужителей добавилась не менее враждебная проповедь приезжавших из России татарских мусульманских деятелей, которые «работали» главным образом в среде кочевого населения. В отчете генерал-губернатора Туркестана читаем: «..Наиболее важным результатом татарского переселения в степь можно считать заселение городов и станиц Семиреченской области, в особенности городов, где татары вместе с немногочисленными сартами составляют более 25 % населения. Татарские муллы стремятся создать себе как можно более прочную иерархическую роль в кочевьях. их лучшее средство к умножению выгод состоит в увеличении числа степных мечетей, управляющих духовным воспитанием паствы под фанатичным руководством»[522].
То были сильные конкуренты, то была реальная угроза. Что можно было им противопоставить? В окружении Кауфмана было немало сторонников наступательного православного миссионерства (Остроумов, например), однако начальник края категорически не соглашался с ними. У него был свой взгляд: внедрение основ христианской цивилизации, но без миссионерства; никакой конкуренции исламу, чтобы не подогревать мусульманский фанатизм. Православные и другие христианские священники служили только в новых русских городах, и даже на запрос об основании Туркестанской епархии Кауфман ответил отказом. Запрет на миссионерскую деятельность, однако, должен был, по его мнению, распространяться на все концессии, и мусульманство не могло быть исключением. А потому «в первый же год моего управления генерал-губернаторством, – написано в отчете, – я удалил мулл, присланных из Уфы, по распоряжению тамошнего главного муфтия, отменил все начатые до меня официальные сношения наших властей с мусульманскими учреждениями и устранился, даже отступив для того от буквы Временного положения 1867 г., – от признания и утверждения новых вакуфных пожертвований»[523].
Справедливости ради надо сказать, что татары, знавшие местные языки и обычаи, оказывали русской администрации неоценимые услуги как переводчики и посредники, потому что на первых порах русские офицеры и чиновники местных языков не знали.

* * *
Признав ислам как законно существующую в стране конфессию, власти были вынуждены учитывать особенности догматов «магометанской веры» и отправления мусульманского культа. Это заставило их организовывать особый, с использованием Корана, порядок принесения воинской и судебной присяги, предоставлять «магометанам», работающим в промышленности, на стройках и в казенных учреждениях, время для ежедневной пятикратной молитвы, способствовать организации паломничества к святым местам ислама.
Это были необходимые условия для создания мирной обстановки в мусульманских районах, вошедших в состав империи. Однако у создателей империи была и более масштабная цель – максимально интегрировать русскоподданных мусульман в «единое государственное тело». Ничего оригинального в этом стремлении не было – о том же пеклись, видимо, все имперские владыки на Западе и Востоке. Совсем чужеродные элементы дестабилизировали любое многонациональное и многоконфессиональное государство. На практике, однако, налаживая отношения с мусульманством, власти России столкнулись с неразрешимой задачей. Мусульманский мир России в XVIII в., в XIX в. и в начале XX в. (впрочем, и через сто лет) был в основном послушен и лоялен по отношению к государству, но он никогда не желал расставаться с конфессиональной самобытностью своей жизни, которую ислам регламентирует всесторонне. Российские мусульмане могли временами испытывать достаточно сильное наружное давление, иногда в ответ на такое давление мимикрировать, внешне охотно соглашаться с начальством, но они упрямо сохраняли традиционные устои миропонимания и повседневного существования. Какое-то время казалось, что имперская власть нащупала оптимальный путь внедрения «русских начал» в мусульманскую среду – влияние через школу, основанную на базе русских программ обучения и с преподаванием на русском языке. Однако в конце XIX в. мусульманскую интеллигенцию увлекла идея создания «новометодных» школ, в которых обучение велось на национальном «материнском» языке. При этом те же люди, которые ратовали и устраивали «новометодные» школы, были сторонниками обучения и русскому языку и были вполне лояльны по отношению к России, но категорически не желали растворения своего мусульманского мира в «российской имперской общности», ревниво оберегая свою конфессиональную идентичность.
Идея «слияния мусульманства с российской общностью» была скорее мечтой. Ее лелеяли в миссионерских кругах официального православия, о ней писали и говорили влиятельные сановники и известные публицисты, но в действительности мало что менялось – мусульмане не хотели идти ни на какие уступки.
В большинстве своем государственные мужи и крупные чиновники России конца XIX и начала XX в. были прагматиками и мыслили вполне реалистично. Они, как правило, сознавали, что возрастающая масса последователей «магометанского закона» сохранила и будет сохранять впредь свой «закон» и изменить что-либо в деле «ослабления ислама» практически невозможно.
Наиболее толковые русские чиновники и офицеры, чаще всего жандармы, сознавали, что действовать по отношению к исламу надо крайне «осторожно» и «деликатно», а лучше всего – вообще его «не трогать»[524].
И тем не менее отношение к мусульманству, особенно после вхождения во второй половине XIX в. в состав империи очень большого исламского региона – Туркестана, в высших сферах России менялось и колебалось в зависимости от внутри-и внешнеполитической конъюнктуры. У нас есть возможность благодаря трудам современных востоковедов (Д.Ю. Арапова, Е.И. Ларина, Д.В. Васильева и др.) представить здесь мнение столпов российской государственности, таких как С.Ю. Витте, Д.С. Синягин, Д.А. Милютин, П.А. Столыпин, и менее знаменитых деятелей имперской России. Считаю нужным напомнить, что в те последние пятьдесят лет, что Туркестан находился в составе империи, обстановка внутри и вокруг страны быстро менялась.
В конце 60-х гг. К.П. фон Кауфман, как известно, провозгласил политику игнорирования ислама со стороны новых российских властей: власть не вмешивается во внутренние дела мусульманской общины и не допускает на территорию края христианских миссионеров, но по возможности (негласно) стремится ослабить влияние на простой народ со стороны мусульманских авторитетов. С этой целью, например, решением генерал-губернатора в Туркестане была введена выборность судей – казиев, и не только из числа мусульманских законоведов, как это было принято в ханские времена, но и вполне светских людей. Уже цитированный на этих страницах Ю.Д. Южаков писал: «Так как казием мог быть только основательно знающий шариат и его толкователей, то они (казии. – Е. Г.) все были до фанатизма проникнуты духом шариата и имели на народ громадное влияние. Они проводили в народ дух мусульманской замкнутости, нетерпимости и, конечно, покорные шариату, не могли внушать народу духа подчинения русскому владычеству, примирения с нашими порядками и требованиями, – и потому, несомненно, были вредны и опасны нашим интересам»[525]. Вот так, не впрямую предпочитала действовать российская администрация.
Другие настроения бытовали в центре, в среде высшего православного духовенства, там превалировала нетерпимость к «мусульманской экспансии».
В 1876 г. на имя директора Департамента духовных дел иностранных исповедований МВД графа Э.К. Сиверса поступило письмо от архиепископа Антония, основателя миссионерского православного братства Святого Гурия в Казани, которое было названо в честь первого русского митрополита Среднего Поволжья в XVI в. Архиепископ Антоний хотел бы видеть в лице государства столь же верного и жесткого союзника, каким оно было в эпоху церковных реформ патриарха Никона в XVII в. В деле распространения православной веры, по мнению Антония, не могло проявляться никакого либерализма в стиле судебных реформ, но гораздо уместнее были бы меры «административные, силовые». Речь шла прежде всего о мусульманских проповедниках («совратителях»), которые агитировали среди крещеных жителей Поволжья и принуждали их к переходу в мусульманство. Антоний требовал преследовать «совратителей» в административном порядке, вплоть до высылки в Туруханский край.
Весьма характерен ответ крупного государственного администратора графа Сиверса, который отвечает воинственному архиепископу: «…Я позволю себе думать, что административные меры в данном случае малоприменимы; они повредили бы только отношениям миссионерства к населению и еще более ослабили бы действие проповеди на религиозное чувство. Правительство, в виде многочисленности мусульманского населения, обитающего как в восточных окраинах империи, так и в сопредельных с нами странах, и по другим соображениям должно обнаруживать некоторую воздержанность относительно применения карательных мер к делам веры»[526].
Таким был подход государственно мыслящего деятеля, сознававшего, что «карательные меры», за которые ратовал церковник с менталитетом XVII в., могли быть только пагубными и разрушительными.
Или вот мнение крупного русского чиновника, но нерусского по рождению, убежденного мусульманина, в то же время преданного своему Императору. Генерал от кавалерии, кавалер многих российских орденов Султан Хаджи Губайдулла Джангир-оглы Чингис-хан, настоящий потомок «мирозавоевателя» Чингисхана, но теперь на русской службе, что было делом обычным для местной мусульманской аристократии, приравненной к российскому дворянству, был участником разработки Положения об управлении духовными делами киргизов в областях Степного генерал-губернаторства в 1885 г. По этому документу мусульманские духовные лица в Степном крае выбирались только из числа киргизов, доступ в их среду представителей татарской диаспоры всячески пресекался, они лишались каких-либо прав и привилегий, казенного жалованья, обязаны были платить подати наравне со всеми остальными жителями. Потомок Чингисхана не мог не выразить своего отношения к документу.
«Мне кажется, – пишет Султан Чингис-хан, – что искать духовную сторону в степных наших окраинах не политично. Если наши окраины до сих пор верны и спокойны, то единственно потому, что до сих пор наше Правительство не затрагивало свободу туземцев в их религиозной и бытовой жизни.
Если только туземцы почувствуют малейшую реформу, клонящуюся к стеснению их религиозной или бытовой жизни, – дело проиграно, и десятки тысяч штыков не восстановят спокойствие, и Правительство потеряет внутреннее расположение туземцев. Среднеазиатские народы охотно принимают подданство России только потому, что до сих пор политика Правительства нашего прямо держалась того, что Вы указываете в своей записке (увеличение размеров Степного генерал-губернаторства. – Е. Г.) и что хотят нарушить наши реформаторы в своих нескончаемых проектах. Эти наши Бисмарки не понимают того, что из туземцев можно веревку вить – только не трогай его веры, его обычаев, его обычного порядка жизни».
Далее генерал Чингис-хан рассуждает о роли и месте духовенства (мусульманских священнослужителей) в жизни современных ему жителей Средней Азии.
«Мне кажется, что нельзя пренебрегать духовенством и тем более стараться низвести его к нулю. Меры в этом направлении поставят духовенство в положение враждебное русской политике и тем самым усилят их тайную пропаганду и противодействие целям Правительства. Духовенство, как и везде, преследует более эгоистические, личные цели, и потому, сохранив за ним их права, мы будем иметь в лице духовенства надежных приверженцев»[527].
Это было явное заблуждение. Российская власть весьма лояльно относилась к мусульманским священнослужителям – даже восстанавливала древние памятники мусульманского зодчества, строила новые медресе, сохранила в основном за мусульманскими священнослужителями и законоучителями их вакуфы и тем не менее «любви» с их стороны не заслужила. Скрытые за показной покорностью и смирением в среде священнослужителей, не иссякали вражда и ненависть к пришельцам, которые самим своим присутствием и своими действиями в экономике и повседневной жизни разрушали извечные устои жизни мусульманского общества и авторитет его охранителей, то есть всех этих мулл, ишанов, дервишей.
Так, до поры до времени в высоких сферах российского чиновничества шла довольно вялая дискуссия об отношении к исламу и его служителям, но вот 18 мая 1898 г. случилось событие чрезвычайное: на рассвете того дня толпа религиозных фанатиков (около 2 тысяч человек), предводительствуемая неким ишаном, напала на спящих в казарме на окраине Андижана русских солдат и убила 22 человека. Благодаря расторопности и энергии находившегося в казарме унтер-офицера нападение было отбито с потерями среди нападавших. Такого давно не случалось в спокойном Туркестанском крае.
Андижанский мятеж совпал по времени с появлением в крае нового генерал-губернатора генерала от инфантерии Сергея Михайловича Духовского. Духовской был опытным администратором (до назначения в Туркестан служил генерал-губернатором Приамурья), тем не менее андижанская резня, случившаяся через полтора месяца после его назначения на новую должность, произвела на него сильное впечатление, и он, как это бывает с начальниками-новичками, решает действовать без промедления. Он старается осмыслить ситуацию, предпринимает ряд мер и о своих выводах и сделанных шагах докладывает самому Императору. В начале доклада сообщается неутешительный вывод:
«В течение трех с половиной веков русская власть не перестает вливать в покоренные мусульманские народы свои гуманные порядки, между тем и ныне приходится сознаться, что, несмотря на кажущуюся их полную покорность, позывы среди мусульман к восстаниям, подобным андижанским, возможны и в будущем..
Под влиянием поверхностных впечатлений некоторые учреждения к наружному выражению спокойствия в крае ошибочно присоединяют убеждение, будто душа мусульманина уже нами покорена. Азиатская лесть принимается за чистую монету, а страх перед нашей силой – за чистосердечную преданность. Такая ошибка весьма часто отражается на решениях по разным представлениям, исходящим из Туркестана, и влияет на задержание, иногда даже на совершенное отклонение самых благодетельных ходатайств местной власти» (читай: «в центре благодушествуют, а на местах приходится отдуваться!»).
Далее Духовской характеризует обстановку в Туркестанском крае, справедливо отмечая, что наиболее непримиримые противники российской власти – это суфийские ордена, объединения фанатиков, убежденных в своей правоте, что не могло не влиять на умонастроения масс, среди которых они вели антироссийскую пропаганду.
«Вместе с тем, – продолжает автор доклада, – русская администрация имеет в своем распоряжении самые ничтожные средства для культурной борьбы с мусульманством, для ослабления того вредного влияния, которое оказывают на внутренний быт туземного населения и направление его умов мусульманские школы, кази, ишаны и проч.
Достаточно сказать, что на 119 русских учебных заведений разных наименований в Сырдарьинской, Ферганской и Самаркандской областях приходится 5246 мусульманских училищ; а на шесть православных храмов в Ферганской области приходится 6134 мечети.
Вышеизложенное приводит к следующим выводам:
1. Ислам, в настоящем виде и силе, будучи учением крайне инертным и, безусловно, враждебным христианской культуре, исключает всякую возможность полного нравственного ассимилирования с нами наших нынешних подданных мусульман. Чистый мусульманин, крепко верующий в букву Корана и шариата, не может быть искренним, верным другом христианина.
2. Суфизм во многих отношениях представляется для нас наиболее вредным и потому требует за собой наиболее строго надзора.
<.>
4. Дальнейшее игнорирование мусульманства представляется не только нежелательным, но и невозможным.
5. Туркестанские туземцы, в течение многих веков привыкшие к необузданному самовластию их бывших правителей. привыкли уважать грубую силу. Все проявления гуманности, произносимые ими в речах и адресах, с которыми они в разных случаях обращаются к русскому начальству, за глазами последнего трактуются ими как недальновидность и слабость этого начальства, не умеющего пользоваться прерогативами этой власти.»
Духовской уповает на широкое распространение в крае правильно организованного русского образования, что – он это сознает – потребует «долговременных, умелых и настойчивых стараний».
«Ислам для темных и пылких воображением азиатов столь силен, – продолжает автор, – что на быстрый перелом и, особенно, на поколения, выросшие под обаянием нынешней его силы, было бы напрасно рассчитывать. Недавно даже в Ташкенте были фанатики, кои, из принципа не осквернять себя, никогда не посещали смежную, русскую часть города.
<.>
10. Опыт показывает, что ни в чем туземцы не прибегают к нам столь охотно и искренно, как в деле лечения от болезней. Гуманное обхождение с больными, успешное излечение тяжелобольных, искусные операции вроде снятия с глаз катаракты, сращение переломов ног и рук производят на них впечатление магическое. К большому сожалению, наши медицинские средства скудны до крайности. Лучше всего действуют женщины – врачи и фельдшерицы, уровень подготовки которых, как известно, много выше простых фельдшеров. Женщины-врачи и фельдшерицы проникают в укромнейшие уголки семейной жизни туземцев, недоступные мужчине, и особенно ценится их помощь при трудных родах. Эти труженицы и ныне оказываются авангардом воздействия нашего на мусульманскую женщину и семью.
<.>
12. Засим представляется целый ряд мер, вроде: изучение лицами нашей администрации местного языка и внутренней мусульманской жизни, ослабление роли переводчиков (татар. – Е. Г.) и постепенное введение русского языка в официальных сношениях (этого не было в 1899 г. – Е. Г.), постепенное подчинение мусульман общим государственным и судебным учреждениям, а в Туркестане еще развитие и укрепление русской колонизации.»
Далее С.М. Духовской сообщает, что он уже успел сделать или собирается сделать:
«1. Ввиду оказавшегося весьма недостаточного знакомства большинства лиц нашей местной администрации с исламом, по моему распоряжению, предпринято периодическое издание «Сборник материалов по мусульманству» (наконец-то, спустя 30 лет после завоевания края. – Е. Г.), первый том которого при сем прилагается. (Надо сказать, что это был сборник статей об основах ислама как действующей конфессии. – Е. Г.)
2. Предписано, чтобы на непосредственно соприкасающиеся с народом низшие административные должности избирались преимущественно лица, знающие туземный язык. Указано, что через некоторое время и на должность туземной администрации будут допускаться лишь лица, знающие русский язык, и рекомендовано обязанности переводчиков возлагать по возможности на лиц русского происхождения.
3. Ввиду замедления в высших инстанциях представлений моего предместника (А.Б. Вревский (1889–1898). – Е. Г.) и моих об увеличении числа местных участковых приставов (армейский офицер, исполняющий полицейские функции. – Е. Г.), мною временно откомандировано из строевых войск до 25 офицеров в подобные должности. К сожалению, один пристав приходится иногда на сотню тысяч населения.»
Далее автор сообщает о проведенной им полной переписи всех мусульманских учреждений и мусульманских священно-и законоучителей с указанием их местожительства.
«6. Ишанам (главам суфийских орденов. – Е. Г.) воспрещены поездки для вербовки мюридов (последователей. – Е. Г.) и сбор средств в их пользу.»
Генерал-губернатор предлагает передать все мусульманские заведения из ведения Министерства народного просвещения в подчинение местной администрации, а точнее, уездных начальников. Он просит предоставить «генерал-губернатору права упразднять те мусульманские учреждения, которые будут признаны вредными в политическом отношении.».
«Засим, – пишет Духовской, – подготавливаются представления:
1. О вакуфных имуществах и паломничестве в Мекку..
<.>
4. О продлении действия «Положения об усиленной охране» для районов со сплошным мусульманским населением на будущее время, для чего ныне на каждый год требуется новое представление.
Наконец, решаюсь высказать необходимость нижеследующих мер, выходящих из пределов Туркестанского края и требующих новых общегосударственных законоположений.
1. Установление общего государственного плана отношений к мусульманству.
2. Упразднение всех существующих ныне в империи мусульманских управлений с передачей ведаемых ими дел администрации.
3. Установление специальной регламентации для цензуры мусульманских изданий»[528].
Как видно даже из этого краткого изложения довольно-таки объемного текста, генерал-губернатор Туркестанского края хорошо подготовился и продумал свою позицию. Андижанские события случились в 1898 г., а доклад на Высочайшее имя был подан только в 1899 г. Суть перечисленных мер (осуществленных и предлагаемых) сводится к двум вещам: передать местной администрации больше полномочий контроля за мусульманской общиной и за ее деятельностью, ограничив эту деятельность.
Разработанные ташкентскими администраторами и исламоведами «противомусульманские» рекомендации вызвали оживленную дискуссию в среде столичной бюрократии (в ней, кстати, участвовал С.Ю. Витте). После немалых колебаний опять победила характерная (не всегда) для отечественной политической традиции привычка, связанная со столь распространенным и часто справедливым для России опасением: тронешь часть – может посыпаться все.
Именно поэтому каких-либо существенных решений по мусульманскому вопросу в тот момент в Санкт-Петербурге принято не было, и проект Духовского был, что называется, «положен под сукно». Излишне активного генерал-губернатора отозвали с должности в 1900 г., а на следующий год (1 января 1901 г.) он скончался. После К.П. Кауфмана излишне решительные начальники края были нетерпимы. И тем не менее военно-административная машина исправно функционировала, вертелась и производила государственные бумаги, к числу которых относятся секретные или полусекретные записки по мусульманскому вопросу видных государственных мужей, подававших свои мнения на Высочайшее имя. Духовского давно не было в живых, но мусульманский вопрос никуда не делся и временами становился все более заметным. Отклики на доклад Духовского и его быстро созданный «Сборник материалов по мусульманству» продолжали выходить из-под пера сведущих лиц. Отклики эти порой были диаметрально противоположными по своим выводам. Так, в 1899 г., то есть еще при жизни генерал-губернатора Духовского, с критикой его сборника выступил русский офицер-мусульманин, профессиональный востоковед, капитан (ставший генералом) Абд-ал-Азиз Давлетчин. Он писал:
«В тексте («Сборника». – Е. Г.) говорится, что преподаватели в медресе старательно доказывают муллам, что на их священной обязанности лежит истребление неверных. Что преподавание в медресе Средней Азии не удовлетворяет самым элементарным требованиям, рутинно и погружено в схоластику, это, конечно, известно всякому. но утверждать, что в медресе внушается истребление неверных, не имеется никаких оснований.
Мусульмане Средней Азии, благодаря влиянию такого просветительного центра, как Бухара, являются, несомненно, весьма фанатичными, неприязненно относящимися не только к лицам исповедующим другие религии, но одинаково ко всем своим единоверцам, не придерживающимся строго рутинных обрядов, но при более внимательном рассмотрении нельзя не убедиться, что главной причиной тому являются не основные требования религии.
Коран, как известно, полон противоречий. В нем немало изречений полных угроз и воинственного пыла, но, с другой стороны, еще более мест, предписывающих милосердие и веротерпимость. Поэтому было бы ошибочно характеризовать учение ислама исключительно только по выдержкам того или иного характера без надлежащего сопоставления таких разноречивых требований и без справок по толкованиям.
Ознакомление. с мусульманством по таким материалам, какие собраны в настоящем «Сборнике», едва ли отвечает и целям правительства на окраинах; распространение через официальные издания таких крайних идей, что мусульмане самые непримиримые враги христианства и что ислам учит ненавидеть все прочие религии, предписывает истреблять христиан при всяком удобном случае, казалось бы, должно вызывать полное недоверие и вражду по отношению к туземцам Средней Азии и, казалось бы, подрывать в корне то чувство человеческого уважения со стороны правящего класса к аборигенам края, которое служит главной причиной столь громадного обаяния России на всем Востоке»[529].
Среди лиц, откликнувшихся на доклад незадачливого генерала Духовского (вернее, на проблему, поднятую в нем), были выдающиеся деятели России начала XX в., такие как С.Ю. Витте и П.А. Столыпин.
Уроженец Тифлиса, Витте провел на Кавказе молодые годы, общался с местными мусульманами, имел достаточно ясные представления о своеобразии мусульманского мира, но никогда специально не занимался его изучением. Представляется, что его «Записку по мусульманскому вопросу 1900 г.» готовили эксперты, получившие от Сергея Юльевича достаточно полное изложение его взглядов по тематике документа. Исполнители сумели достаточно точно передать суть тогдашних внутри-и внешнеполитических воззрений С.Ю. Витте, умело внесли в текст элементы свойственной Сергею Юльевичу политической риторики.
Вот как понял доклад Сергей Юльевич: «Основная руководящая мысль доклада состоит в том, что мусульманство является враждебною русской государственности политическою силою. Оно характеризуется как «исторически привившаяся к нашему государственному организму болезненная язва» (Всеподданнейший] док[лад]. С. 3). Такое значение оно приобрело главным образом под влиянием ошибок всей предшествующей нашей политики по отношению к покорявшимся нам мусульманам (с. 6 и 7). Эта политика отмечена «отсутствием общего государственного плана для нравственного слияния мусульман с коренным русским народом» и «колебаниями во взглядах и действиях правительства» (с. 3), которое не ограничилось тем, что в большинстве случаев совершенно игнорировало мусульманство, но иногда даже покровительствовало ему, например, искусственно насаждало ислам среди оренбургских киргиз»[530].
Это, на взгляд Витте, пересказ основной мысли антимусульманского манифеста Духовского. Далее следует ответ Сергея Юльевича по существу:
«…В действиях Правительств по временам, быть может, и замечалось некоторое отсутствие единства, некоторые колебания, впрочем, на протяжении столь долгого времени почти и неизбежные, тем не менее несомненно, что в отношении всех мероприятий Правительства всегда неизменно лежало одно начало – терпимость к мусульманской религии и доверие к благонадежности мусульман. Это начало вело к признанию за мусульманами полной равноправности с другими подданными Империи, обеспечивало им свободу в отправлении их духовных потребностей и невмешательство в их внутреннюю жизнь.
Оружием для великих мирных побед, грозным в боях военачальников служили именно терпимость, доверие и доброжелательное отношение к покоренным народам.
Носителями же исконных начал русской политики явились и первые генерал-губернаторы Туркестанского края – фон Кауфман и Черняев. «Приняв в основу своих взглядов и действий (пишет К.П. фон Кауфман в своем отчете о деятельности за 1867–1882 гг. – Е. Г.) идею веротерпимости, отличавшую издревле политику Русского государства, говорит он далее в своем докладе: «Я, не представляя туземному и татарскому духовенству никакой официальной иерархической роли при новом порядке управления, в то же время не позволил себе и ввести в необходимый надзор местной администрации над темной деятельностью этого вредного класса наших подданных ничего такого, что могло бы в народном сознании сочтено за гонение или угнетение нами господствующего в стране вероисповедания, – убежденный, что и гонение, как и покровительство духовной корпорации со стороны Русского правительства лишь послужили бы одинаковым образом к несогласному с интересами нашими возвышению действительного влияния и значения мусульманского духовенства».
Результаты же этой политики выражены им в следующих определенных словах того же ответа: «Грозное пугало всех русских мероприятий», «шариат» настолько утратил в настоящее время свое тормозящее значение, что я решаюсь доложить всеподданнейше Вашему Императорскому Величеству, что никаким правительственным мероприятиям в наших среднеазиатских владениях, если они сообразны с пользами экономического и гражданского устройства страны, в настоящее время уже не в состоянии противостоять серьезной преградой господствующая в крае религия. (Далее очень важный вывод. – Е. Г.) Если и могут быть указаны мелкие вспышки религиозного фанатизма, то эти вспышки едва ли правильно было бы принимать в смысле характеристики отношений всего мусульманства к русской власти: возмущения на почве невежества и заблуждений случались и среди коренного русского населения».
Именно при том, что в России заполыхала новая крестьянская революция, С.Ю. Витте говорит, что Андижанское восстание следует квалифицировать как «вспышку энтузиазма легковерной кучки мечтателей». (Так и было в сравнении с тем, что происходило в Центральной России. – Е. Г.) Далее Витте продолжает:
«В 1868 г. введение нового положения в крае не встретило нигде противодействия в населении, возбуждавшимся против него влиятельными туземцами, представителями прежней системы. Позднее, в 1872 году, шайка, разгромившая одну из станций в Кураминском уезде с расчетом, что к ней примкнут все недовольные русским управлением, в немало дней была переловлена самим населением.
В дополнение к этим отзывам бывшего Туркестанского генерал-губернатора можно отметить, что и при последних андижанских беспорядках их главари были схвачены также не без помощи самого туземного населения.
Все изложенное позволяет, казалось бы, взглянуть на андижанское восстание как на явление случайное, созревшее на почве невежества и суеверия. Нельзя поэтому обобщать подобные явления и делать из него мерку и прилагать ее ко всему населению Туркестана…»[531]
Вместе с тем С.Ю. Витте с одобрением отзывается о здравоохранительных мероприятиях российской администрации, в поддержке лиц из местных национальностей, которые стремятся воспринять русскую культуру, и других подобных мерах, но «успех будет зависеть от того такта тех способов и приемов, с которыми и при помощи которых эти меры будут осуществляться на практике, а последнее в значительной степени будет обусловлено, как замечено выше, общим направлением правительственной политики по отношению к мусульманскому вопросу»[532].
Далее Витте пишет о претензиях Турции на главенствующую роль в исламском мире и активном вмешательстве Германии в деле мусульманской общины: «Потому едва ли было бы осторожно именно теперь применять к русским подданным-мусульманам такие меры, которые могут дать повод в обвинении России в нетерпимости к исламу и породить к ней недоверие во всем исламском мире»[533].
В то время, когда Духовской и Витте писали свои доклады по мусульманскому вопросу, новой «страшилкой» мировой политики стал так называемый панисламизм, всячески культивируемый и раздуваемый, как тлеющий костер, Турцией. В России этот жупел воспринимали всерьез, о нем много писали и весьма опасались. В этом отношении представляет интерес мнение видного востоковеда В.В. Бартольда, охарактеризовавшего панисламизм как своего рода «утопию политического объединения всего мусульманского мира в виде одного государства или союза государств. в виде доктрины не столь религиозной, сколько политической, большей частью только как средство для достижения вполне определенных политических целей»[534].
Как видно, мудрый государственный муж Сергей Юльевич Витте трезво оценивал мусульманство в России и степень угрозы, которая от него исходила.
Мнение С.Ю. Витте и других сторонников максимально терпимого отношения к многомиллионному населению России возобладало в правительственных кругах, оттого генерал-губернатор Туркестана так и не дождался ответа на свой Всеподданнейший доклад. Впрочем, ответом могла быть его скоротечная отставка с поста начальника края.
В уже цитированном учебнике Ж. Рахманова теме Андижанского восстания посвящен большой раздел – 19 страниц. Автор сообщает, что С.М. Духовской «составил. жестокий документ, отправив его в центр, в Россию для утверждения»[535]. Далее конспективно излагается его доклад на Высочайшее имя. А потом следует фраза: «Санкт-Петербург утвердил и этот план, направленный на усиление колониального режима»[536]. Из дальнейшего текста выясняется, что центральная власть лишь частично удовлетворила положения Духовского: незначительно были увеличены штаты колониальной администрации и повышены их должностные оклады.
Сам же автор «жестокого» документа был «награжден» отставкой. Так был усилен «колониальный режим».
В начале XX в. обстановка в России и восточной части мира быстро менялась: проигранная Россией война 1904–1905 гг., революция 1905–1907 гг. в России, революции 1907–1911 гг. в Иране и 1908 г. в Турции. Все эти события стимулировали разработку правительственным аппаратом России мусульманской проблематики. Главным разработчиком идей выступило Министерство внутренних дел. В его структуре «мусульманским делом» в первую очередь занимались департаменты духовных дел иностранных исповеданий и полиции, которые совместно скоординировали деятельность в этом вопросе местных полицейских и административных органов. Главой МВД, а затем и председателем Совета министров в эти тревожные годы был человек умный, энергичный и порой беспощадный – Петр Аркадьевич Столыпин.
В 1909 г. Петр Аркадьевич пришел к убеждению, что ислам представляет «особо сильную угрозу» для безопасности государства, сам же «мусульманский вопрос не может не считаться грозным». По его инициативе в январе 1910 г. в Санкт-Петербурге было созвано Особое совещание «по мусульманскому делу в Поволжье», оценки и рекомендации которого во многом легли в основу столыпинской записки 1911 г.
При том, что Столыпина прежде всего беспокоили взаимоотношения мусульманства и государственной власти в Поволжье, предлагаемые Особым совещанием меры имели касательство ко всему 16-миллионному миру ислама России в целом.
Следует учитывать, что, считая необходимым твердо «сдерживать ислам» в интересах сохранения «единого государственного тела» России, Петр Аркадьевич был все же сторонником осторожной тактики в реализации курса имперской политики в мусульманском вопросе. В его записке подчеркивалась настоятельная необходимость избегать «раздражающих мусульман «приемов» действий и стараться не касаться их «всегда чувствительной стороны религиозных убеждений». Первостепенное значение в этом документе придавалось роли отечественного просвещения, причем русская школа, «как воспитательница народа. неотъемлемое и одно из драгоценнейших достояний государства», должна была особо способствовать процессу духовной интеграции российской молодежи вне зависимости от ее этноконфессиональной принадлежности, на «почве любви к общему Отечеству – России»[537].
В своей записке 1911 г. Столыпин делает упор на просветительные меры, возлагает надежды на способность русских просветителей и православных миссионеров противопоставить силу своего слова проповеди ислама. Одна из основных мыслей Петра Аркадьевича заключалась в том, чтобы улучшить знание русских людей о мусульманском мире и исламе. Ради этого он предложил создать и основал журнал «Мир ислама». «Означенный журнал ставит себе цель, – писал Столыпин, – путем подробного и беспристрастного изучения фактов выяснить все те культурные, политические и экономические причины, которыми помимо религий отвлеченного идеала определяется действительная жизнь мусульманских народов»[538].
Главным редактором этого журнала был назначен профессор факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета В.В. Бартольд, который издал первый номер уже в 1912 г. Но после убийства Столыпина у Бартольда не сложились отношения с преемником Столыпина А.А. Макаровым, последний посчитал, что журнал имеет слишком «академический» характер. Бартольд подал в отставку[539].
В Туркестане всегда и не напрасно опасались мусульманского духовенства. Это был главный противник российского влияния в крае. До прихода в край русских, можно сказать, мусульманские священнослужители (мусульманский клир) были главенствующей силой, которой подчинялась и ханская власть. Они, по только им известным правилам и признакам, устанавливали даты и желательность или нежелательность того или иного события, определяли судьбу правителя. В условиях традиционного общества это были очень важные фигуры.
Русские власти с одобрения Константина Петровича фон Кауфмана решили игнорировать мусульманское духовенство, так они и поступали по мере возможности, но не всегда это удавалось.
Вскоре возник вопрос об утверждении в должности избираемых на служение мусульманских священнослужителей – мулл. До прихода русских в край никакого утверждения не требовалось.
«Принцип свободных выборов лиц мусульманского духовенства, – пишет автор солидного исследования «Государство и ислам в Русском Туркестане (1865–1917)» П.П. Литвинов, – без утверждения в должности властями сохранялся в «коренных» областях Туркестанского края – Сырдарьинской, Ферганской и Самаркандской до 1917 г. «Туркестанское положение» 1886 г. не могло изменить его потому, что вообще не содержало статей, регулировавших жизнедеятельность исламской религии в крае»[540]. Затем на протяжении 80—90-х гг. административный строй Туркестанского края несколько раз менялся: из его состава то изымалась, то в 1898 г. снова возвращалась Семиреченская область, а в 1890 г. «туркестанской» стала и Закаспийская область, входившая ранее в состав Кавказского наместничества. В этих обеих областях существовал порядок утверждения избранных прихожанами мечетей мулл российской администрацией. И вот тогда вовсю заработала бюрократическая мысль и бюрократическая машина. Разные ведомства и разные большие чины начали споры, совещания и оживленную переписку на тему: распространить ли практику утверждения мусульманских священнослужителей на весь Туркестанский край, или отменить ее вообще, либо сохранить, как и было в двух «пришлых» областях? Полемика велась горячо (приводились «неопровержимые доказательства и столь же убедительные контрдоказательства»), однако «гора родила мышь». Стороны ни до чего не договорились, и все осталось как было: в коренных областях мусульманских духовных лиц прихожане избирали сами и ни у кого разрешения не спрашивали, а в Семиреченской и Закаспийской областях сохранялся порядок утверждения, но приобрел совершенно формальный характер.
Как уже говорилось, наступило новое очень тревожное послевоенное, предреволюционное и революционное время. Правительство с трудом справлялось с беспорядками в Центральной России, оттого с подозрением относилось к окраинам, населенным этносами, исповедующими неправославные верования. Особую тревогу вызывали мусульманские духовные лица, относившиеся к российской власти откровенно враждебно. Отсюда следовало стремление властей как можно тщательнее контролировать их.
Среди мер контроля предлагалась годами обсуждаемая проблема утверждения мулл. Затем возникла идея «создать в Туркестанском крае Духовное управление», состоящее из восьми членов, представлявших все области генерал-губернаторства, а также Зеравшанский округ и Амударьинский отдел. Предполагалось, что «все члены мусульманского Духовного управления назначаются по усмотрению Туркестанского генерал-губернатора из числа ученых, достойных в обхождении с народом»[541]. В функции Духовного управления должны были входить: назначение на должности имамов мечетей, надзор за мусульманскими учебными заведениями, контроль за использованием вакуфных имуществ и доходов от них, рассмотрение жалоб на решения суда казиев и т. п. Каждая область Туркестанского края должна была иметь свое Управление духовными делами мусульман во главе с одним из членов краевого управления.
«Знакомство с материалами комиссии (которая готовила документ. – Е. Г.), – пишет П.П. Литвинов, – свидетельствовало, что ею была разработана достаточно продуманная и стройная система управления как мусульманским духовенством, так и религиозной жизнью «туземного» населения Туркестанского края»[542].
Из этого проекта ничего не вышло: как всегда, шла активная переписка между ведомствами, собирались совещания, согласовывались позиции, но, так как столкнулись межведомственные интересы, решить проблему было невозможно; они не были решены вплоть до 1917 г. Власть Советов решила ее по-своему.
В течение первых лет нового XX в. российские власти тем не менее не оставляли мысли хоть как-то, пусть формально, приобщать мусульманское духовенство к повседневной жизни русского общества. Мусульманским священнослужителям власти предписывали читать «молитвы за Царя» по торжественным случаям, молитвы за победу русского оружия, вывешивать царские портреты. Мусульманский клир откровенно игнорировал эти указания либо отговаривался, находя различные отговорки, дерзко порой заявляя, что Император является Государем русских, а не мусульман; царские портреты выставляли на видном месте, когда в мечети появлялось русское начальство, а затем прятали подальше. Настоящие полноценные молитвы за Царя или за дарование победы русскому оружию произносились в мечетях очень редко и теми немногими муллами, которые искренне сочувствовали российской власти, признающими положительные последствия прихода в край русских. Такие были.
Главный инспектор училищ Туркестанского края, бывший директор Симбирской гимназии Ф. Керенский по поручению генерал-губернатора в 1892 г. взялся написать текст стандартной молитвы за Царя. Текст получился незамысловатым: «Боже мой! Помоги, окажи милость Его Величеству Государю нашему. с супругой. Наследнику. Аминь! Боже мой! Сделай Царя ко всем подданным милостивым и дай царствовать над нами постоянно. Аминь!.. Боже мой! Продли жизнь Царя и дай роду его вечно царствовать над нами!.. Боже мой! Сохрани также его знатных министров. Боже мой! Да действуют выборные по его повелению. Аминь. Боже мой! Да просвещаются под его разумным правлением большие и малые народы, мужчины и женщины. Аминь»[543].
Пропуская имена в молитве, Керенский, видимо, не сомневался, что сочиняет на века и мусульмане будут слушать и повторять его сочинение при многих русских Царях. Молитву утвердили даже на собрании народных судей – казиев и биев, перевели на местные языки, отпечатали тиражом в 1500 экземпляров и разослали по мечетям и мусульманским учебным заведениям.
Большого толка из очередной административной затеи не получилось: «вдохновенное» произведение Ф. Керенского лишь изредка и вынужденно (когда присутствовал кто-либо из русского начальства) читалось имамами мечетей. Такое положение сохранилось до падения Царского режима даже в краевом центре – Ташкенте. В декабре 1914 г. начальник Туркестанского районного охранного отделения доносил генерал-губернатору, что в ташкентских мечетях, мектебах и медресе молитва за Царя не произносится и мусульманское духовенство «не усматривает в этом ничего криминального и считает это явление вполне естественным»[544].
Одной из причин того, что туркестанские власти в начале XX в. озаботились хотя бы формальным выражением мусульманским клиром почтения к русской государственности, была усилившаяся и исходящая из Турции и Германии проповедь панисламизма, которую русские власти воспринимали весьма серьезно.
Что же касается мусульманских священнослужителей и их упорного противодействия приказам русской администрации, то это в немалой степени следует объяснить влиянием улемы (мусульманских духовных лиц разного положения и звания) Бухарского эмирата, находящейся в стороне от российской администрации и российского образа жизни и поэтому сохранившей наиболее агрессивное восприятие новых форм жизни. «Посещая Бухарский эмират, – пишет П.П. Литвинов, – встречаясь с его духовенством, мусульманские «священники» русского Туркестана получали дополнительный заряд религиозного догматизма и жизненного консерватизма, а потом с новой силой оказывали сопротивление цивилизаторским мероприятиям российских властей, подвигая к тому же и многомиллионное население региона»[545].
Во время мировой войны мусульманские священнослужители повели себя двояко: они чаще стали произносить молитвы за победу русского оружия, под их воздействием верующие мусульмане собрали на «победу» 43 155 рублей[546]. Они содействовали созданию Мусульманского дамского комитета для сбора денег, одежды и белья для раненых.
По собственному почину, во время торжественного празднования 50-летия взятия Ташкента депутация городского исламского духовенства указывала в адресе, преподнесенном краевым властям по случаю юбилея, что до прихода России в Среднюю Азию здесь царили беспорядки, произвол, грабежи и насилие и что «завоеватели русские не были угнетателями нашего края, а представили нам, населению возможность свободно развиваться, не тронув нашей религии и быта. И за это мы благословляем их». Похожий адрес поднесло военному губернатору области ферганское духовенство, выражавшее «благодарность за те блага, которыми оно, благодаря порядку и законности и улучшению своего экономического благосостояния, пользовалось в течение истекших лет»[547].
Трудно сказать, насколько искренними были эти тексты и насколько велико было давление в пользу их сочинения со стороны официальных властей, однако следует помнить, что в тех случаях, когда мусульманские священнослужители были не согласны с русской властью, они умели оказывать пусть даже пассивное сопротивление в виде несогласия с указаниями властей.
Как бы там ни было, закаспийская областная администрация представила в 1916 г. к правительственным наградам за усердное содействие ее усилиям девять мусульманских духовных лиц. Однако есть все основания полагать, что верноподданнические заявления мусульманских священнослужителей были далеки от искренности, что хорошо понимали русские военные администраторы. Военный губернатор Ферганской области А. Гиппиус сообщал в рапорте туркестанскому генерал-губернатору, что среди «туземного» населения «развернулась вовсю деятельность мулл. Они расхваливали немцев как защитников всех мусульман, утверждая, что Россия проиграет войну». Военный губернатор Самаркандской области Н.С. Лыкошин докладывал в 1916 г. генерал-губернатору А.Н. Куропаткину: «Духовенство и ишаны. ярые панисламисты и враги русских. Они распространяют слухи, что Россия скоро перестанет существовать и в Туркестане вновь будут восстановлены ханства, и все христиане будут обращены в мусульманство. Причем это они обосновывают предсказаниями Корана»[548].
Таких сообщений во время войны поступало из областей в краевую канцелярию во множестве. Выражаясь языком военного времени, мусульманские духовные лица вели враждебную России пораженческую, подрывную пропаганду. Автор книги «Государство и ислам в Русском Туркестане» делает вполне обоснованный вывод: «Такого рода деятельность исламского духовенства в Туркестане в значительной мере подготовила почву для националистического, антиправительственного и антирусского восстания мусульманского населения региона в 1916 г.»[549]. Это было, как известно, самое мощное антироссийское восстание за полвека управления Россией Средней Азии. В некоторых районах, где повстанцы были наиболее активны, муллы и ишаны открыто называли противоправительственные выступления газаватом, то есть священной войной с неверными.
Итак, за полвека российского присутствия в Туркестанском крае отношения между российской властью и мусульманским клиром оставались напряженно-подозрительными с обеих сторон, что и понятно, поскольку русские подорвали престиж и привилегированные позиции мусульманского духовенства. В связи с этим выглядит несостоятельным распространенное в советской историографии положение о «тесном сотрудничестве царизма с реакционными мусульманскими священнослужителями вкупе с байской верхушкой в деле угнетения и порабощения широких мусульманских масс»[550].
Кстати сказать, авторы из постсоветских среднеазиатских государств, создающие русофобские «исторические» произведения, во многом повторяют зады советской идеологизированной науки, в частности тезис о двойном гнете – царском и феодально-байском, которому подвергались народы региона. Но они молчат о «преступном» сотрудничестве мусульманского клира с царскими властями. Феодалов давно извели, а муллы, ишаны, шейхи и другие чины клира сохранились и приросли числом.
* * *
Как же относились российские власти к культурным мусульманским учреждениям? Рушили, громили?
Позволяли строить в соответствии с утвержденными планами инженерных служб, учитывая сейсмичность региона. Только в Ташкенте ко времени его завоевания насчитывалось 380 мечетей. В последующем туркестанская администрация вела учет численности мечетей, и в начале XX в. в пяти областях Туркестанского края функционировало 12 733 мечети, в том числе 1503 соборных[551]. Таким образом, туркестанские мечети составляли половину мусульманских культовых учреждений Российской империи. Основная масса туркестанских мечетей находилась в «коренных» областях края – Сырдарьинской, Ферганской и Самаркандской. На долю «кочевых» областей – Закаспийской и Семиреченской приходилось не более 10 процентов всех мечетей региона. Таким образом, накануне Первой мировой войны в Русском Туркестане на 150–200 мусульман приходилась одна мечеть, тогда как в распоряжении прихожан православной церкви был один храм на 1500 человек. Здесь следует напомнить, что К.П. фон Кауфман (сам был православным) долго противился (вплоть до 1872 г.) учреждению Туркестанской епархии, христианскому миссионерству и слишком активному строительству христианских храмов, дабы не раздражать мусульман.
В соответствии с политикой игнорирования ислама и невмешательства в его внутренние дела туркестанская администрация, казалось бы, должна была проявлять полное равнодушие к строительству и ремонту мечетей, и тем не менее она помогала и строить, и ремонтировать мусульманские культовые строения. Так, в 1883 г. генерал-губернатор М.Г. Черняев приказал выделить лесоматериалы (бесплатно) для перестройки мечети Атабек в городе Аулие-Ата. По его рекомендации Александр III пожертвовал в 1883 г. на ремонт туркестанских мечетей половину суммы, поднесенной ему в дар во время коронации бухарским эмиром, что составило 59 555 рублей 17 копеек. Эти средства были распределены между областями Туркестанского края. Так, на 28 200 рублей, выделенных Сырдарьинской области, были отремонтированы древняя мечеть Султан-хазрет Ясави, в городе Туркестане, мечеть в городе Ура-Тюбе, а также другие культовые строения. Собирались реставрировать и некоторые другие мусульманские святыни, но возразили мусульманские священнослужители[552].
Здесь начинается очень важная тема: отношение русских колонизаторов к мусульманским святыням. Существует стереотип, охотно воспроизводимый в советских антиколониальных штудиях, которые в 30—60-х гг. в СССР пекли во множестве. Колонизаторам, независимо от их государственной принадлежности, «полагалось» глумиться над материальными и нематериальными святынями колонизованных народов. Не оригинален в этом отношении и пресловутый учебник для школ независимого Узбекистана:
«Большая часть богатств (после взятия Хивы. – Е. Г.) была распределена между генералами, офицерами и солдатами. Захватчики по заранее разработанному плану (выделено. – Е. Г.) приступили к грабежам культурных ценностей.
Россия стала предпринимать меры по захвату узбекских ханств не только в политическом и военном отношениях, но и в духовном»[553]. Традиционное и огульное обвинение.
В реальности дело обстояло не совсем так и даже совсем не так.
В большинстве своем исторические памятники в Средней Азии во времена присоединения к России находились в удручающем состоянии. В «Описании архитектурных памятников Туркестана», хранящемся в архиве Санкт-Петербургского отделения Института востоковедения РАН, известный востоковед А.Л. Кун указывал, что «это было следствием не только разрушительного воздействия времени и стихий – чаще землетрясений, но и абсолютного безразличия к ним со стороны властей среднеазиатских ханств»[554].
Российские власти, завоевывая Туркестан, хорошо сознавали, что вступают в регион с очень древней культурой, которую в России давно знали, изучали и порой неоправданно превозносили.
С самого начала присоединения Средней Азии российское правительство рекомендовало относиться внимательно и бережно к памятникам исламской старины, подчеркивая, что они имеют не только религиозное, но и научное значение.
Просто надо помнить, что в середине XIX в. Россия была цивилизованной державой, которая имела вполне развитую науку, в том числе востоковедение. С самого начала завоевания Средней Азии российское правительство рекомендовало командующим войсками, действующими в Туркестане, бережно относиться к исламским древностям. Во время Самаркандской кампании 1868 г. Константин Петрович фон Кауфман издал специальный приказ, требующий от подчиненных не только бережного отношения к обнаруженным исламским древностям, но и инициативного поиска таковых с помощью местного населения, предписывалось собирать образцы для научного исследования, составлять описание памятников старины и обеспечивать им надежную охрану[555]. Этот приказ касался не только архитектурных сооружений, но и других древностей, включая письменные памятники. Следует признать, что приказ о бережном отношении к памятникам старины можно было адресовать людям, которые в состоянии понять, о чем идет речь. Обращаться с подобным приказом к банде грабителей не имело смысла. Константин Петрович знал своих людей.
Так, исполняя приказ Кауфмана, генерал Абрамов (вернее, его офицер) выкупил у причта самаркандской мечети Ходжа Ахрар, так называемый Коран Османа, ставший потом одним из главных раритетов Императорской публичной библиотеки в Петербурге. Специалисты установили, что Коран Османа – поздний список с оригинала, но все равно это было «приобретение весьма драгоценное».
Таким образом, никак о «повальном грабеже» не могло быть и речи. Надо также иметь в виду, что в Хиве не было специализированных книгохранилищ, а потому старую книгу можно было приобрести за деньги у частного лица, что и делали специально назначенные офицеры и чиновники.
Во время посещения Самарканда осенью 1869 г. Кауфман обратил внимание начальника Зеравшанского округа генерала Абрамова на неудовлетворительное состояние архитектурного комплекса Гур-эмир и распорядился отремонтировать его за государственный счет, хотя это должны были делать ответственные лица, распоряжавшиеся вакуфными доходами (.мутевалии), принадлежавшими мусульманской святыне. Абрамов взялся за исполнение приказа начальства.
Для ремонта комплекса были приглашены специалисты из Бухары. Для отделки был выбран мрамор из Нурата, доставка которого стоила недешево. Ритмичное финансирование работ обеспечило результаты: уже в декабре 1870 г. они были полностью завершены и обошлись казне в 3019 рублей. Смета, на которую было отпущено 3000 рублей, была перерасходована на 19 рублей. Эту сумму Абрамов взял из вакуфных доходов храмового комплекса (с разрешения генерал-губернатора). Так что ремонт лучшего мусульманского памятника обошелся мусульманам всего. в 19 рублей[556].
По распоряжению К.П. Кауфмана было составлено описание самаркандских древностей, что весьма профессионально выполнил влюбленный в туркестанские древности востоковед А.Л. Кун. Кун сделал больше: он составил подробное «Описание архитектурных памятников Туркестана», снабженное чертежами, и к тому же собрал коллекцию типичных туркестанских изразцов. Плоды трудов Куна были направлены в Петербург. 14 мая 1870 г. президент Императорской археологической комиссии граф Строганов благодарил туркестанскую администрацию «за заботу об исторических памятниках ислама и просил передать Куну 200 р. для приобретения новой коллекции «Туркестанских древностей»[557].
Постепенно в изучение туркестанской старины включились такие специальные издания, как: «Известия археологической комиссии», «Известия Русского археологического общества», «Записки Московского археологического института», «Труды восточной комиссии Московского археологического института», «Труды восточной комиссии Московского археологического общества» и др. Солидный список! Что уже само говорило об уровне развития археологической и востоковедной науки в России. А в 1896 г. в Ташкенте по инициативе властей был создан Туркестанский кружок любителей археологии, членами которого состояли видные деятели краевой администрации (это был для многих чиновников очень интересный предмет), его заседания посещал и генерал-губернатор Н.И. Гродеков.
С 1898 по 1917 г. кружок издавал «протоколы заседаний и сообщений». Администрация разными способами его поддерживала.
При всем том исламские архитектурные памятники находились в плачевном состоянии. Сами мусульмане относились к ним без всякого уважения – растаскивали на кирпичи. Распорядители вакуфных фондов жадничали и не давали денег на реставрацию.
Русская администрация боролась с самовольными разрушителями, принимая жесткие постановления, угрожающие уголовной ответственностью. Власти боролись и с заезжими из «цивилизованных» стран охотниками за древностями – агентами различных европейских музеев, которые скупали ценные артефакты и в большом числе вывозили их за рубеж. В начале XX в. из мавзолея Гур-эмир была выкрадена и тайно вывезена плита с «надписью о Тамерлане». Позже она была обнаружена в экспозиции Берлинского музея. Распродажей родных древностей занимались сами их хранители.
Российское правительство было встревожено расхищением и разорением памятников исламской старины в Туркестане. Министры внутренних дел издавали циркуляры, запрещавшие любые работы на исламских исторических памятниках. В дела о сохранении исторических памятников вмешались первые лица российского правительства С.Ю. Витте и П.А. Столыпин, а также оба последних Императора Александр III и Николай II. На суд Николая II было предоставлено дело о снятии изразцов с мазара (гробницы святого) Шах-и-Зинд, чтобы поместить их в музее Центрального училища технического рисования. Возник межведомственный спор, в котором участвовали высокопоставленные лица, в том числе туркестанский генерал-губернатор (он был против) и поддержавший его военный министр А.Н. Куропаткин. Дело дошло до Императора Николая II, который на представленном докладе начертал: «Совершенно одобряю мнение туркестанского генерал-губернатора». Изразцы остались на своем месте.
В 90-х гг. XIX в. по инициативе С.Ю. Витте русские художники П.П. Покрышкин, С.М. Дудин и известный востоковед Н.И. Веселовский выполнили очень большую и полезную работу. Работая в 1895 г. в Самарканде, экспедиция изучала и зарисовывала самаркандские архитектурные памятники. Материал был собран богатейший, но на издание этой бесценной коллекции не хватало средств. Ученые активно ходатайствовали, и в 1899 г. правительство выделило 13 тысяч рублей на издание «Описания самаркандских мечетей». В 1905 г. вышел альбом о мавзолее Гур-эмир. Получил поддержку туркестанский энтузиаст В.Л. Вяткин, долго и серьезно, на свой страх и риск, изучавший исламские памятники Средней Азии. Значительную роль в оказании помощи ученым и художникам сыграл Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии в историческом, археологическом, лингвистическом и этнографическом отношениях. Основанный в 1902 г. комитет выделил 1000 рублей Туркестанскому кружку любителей археологии для изучения конкретных исламских древностей в регионе. От комитета художник С.М. Дудин получил 400 рублей для завершения работы над рисунками самаркандских «исторических» мечетей. Комитет принимал деятельное участие в организации различных экспедиций, имевших целью тщательное изучение исламских древностей Туркестанского края.
Российское правительство, подталкиваемое ученой и художественной общественностью, со скрипом выделяло средства на реставрацию и сохранение мусульманских памятников в Средней Азии, испытывая постоянную нехватку средств – слишком велики были свои расходы: строительство протяженных железных дорог, война, революция и т. п. К тому же в Петербурге находились люди, которые не считали нужным заниматься исламскими культовыми зданиями – памятниками с тем, чтобы ослабить влияние ислама в регионе. Умные члены российского правительства категорически отвергли такое мнение. П.А. Столыпин неоднократно указывал (как председатель Совета министров) военному министру, что его ведомство, в ведении которого находился Туркестанский край, а значит и памятники старины, устранилось от забот по сохранению этих объектов. После такого «замечания» Военное министерство выступило с различными проектами. Дело двигалось небыстро, шла переписка между ведомствами, уже был убит П.А. Столыпин. Только в 1912 г. Императорская археологическая комиссия представила доклад о состоянии туркестанских древностей, в котором делался вывод, что некоторые из них, например мечеть Биби-ханым, уже безвозвратно утрачены. Комиссия предполагала спасти то, что еще подлежало восстановлению. В качестве таких памятников предлагались: Гур-эмир, Шах-и-Зинд, некоторые «загородные» мечети Самарканда, медресе Тиля-Кори, медресе Шир-Дор, медресе Улугбек, а также еще несколько других. Комиссия запросила сразу довольно большую сумму, чтобы можно было вести реставрационные работы без спешки, равномерно, осторожно и серьезно. После долгих обсуждений и согласований в многочисленных инстанциях решено было выделять на нужды реставрации по 10 тысяч рублей ежегодно, но началась Первая мировая война, затем случилось в 1916 г. антирусское восстание, а затем наступил 1917 г. Полномасштабная реставрация фактически не начиналась, хотя усилиями русских энтузиастов, действовавших небольшими средствами, немало древних строений было сохранено, хотя и не реставрировано по полной программе.
Губительными для древних памятников Средней Азии были частые землетрясения, и особенно разрушительное 1907 г. Возмутительно безразличным к судьбе своих святынь было отношение вакуфных распорядителей и хранителей памятников исламской культуры.
П.П. Литвинов в своей работе, написанной на основе архивных материалов Узбекистана, Казахстана и Киргизии, делает абсолютно справедливое заключение:
«Заслугой российского правительства следует считать, что оно не допустило полного разрушения исламских исторических памятников, что могло бы случиться, если бы правительство придерживалось и по отношению к ним принципов политики игнорирования и невмешательства, так как само мусульманское население относилось индифферентно к состоянию своих религиозных архитектурных ценностей, а мусульманское духовенство держалось за вакуфные доходы, нимало не заботясь о том, чтобы использовать их для поддержания и сохранения памятников своей конфессиональной культуры.
Российское правительство проявило исключительную терпимость к вероисповедным правам мусульманского населения Туркестана… предоставив мусульманам право открывать то количество мечетей, которое они хотели иметь»[558].
* * *
Американец Ю. Скайлер, автор двухтомного сочинения о Туркестане, после длительного пребывания в крае в 70-х гг. XIX в. констатировал весьма категорично и совершенно справедливо: «Образование в Средней Азии повсеместно только религиозное»[559]. После присоединения Средней Азии к России новые власти обнаружили здесь полное отсутствие каких-либо форм светского образования, что создавало огромную трудность для внедрения через систему образования принципов российской «гражданственности» (как тогда выражались официальные лица) и русского образа жизни. С утверждением в крае российской власти начали появляться новые формы образования мусульман, так называемые русско-туземные, а также новометодные школы. Но последние не были чисто конфессиональными образовательными учреждениями ислама и не признавались таковыми ни мусульманским духовенством, ни мусульманским населением.
Самым важным звеном мусульманского образования Средней Азии были мектебы, которые, пользуясь нынешней терминологией, можно отнести к разряду средних учебных заведений, так как существовали и более низшие ступени (школы) мусульманского обучения — кара-хана и даляиль-хана. Эти учебные заведения были немногочисленны, зато мектебов в предреволюционные годы в Туркестане насчитывалось свыше семи тысяч – это означало, что в этом регионе было сосредоточено около 70 процентов всех училищ такого типа. Основная масса туркестанских мектебов функционировала при мечетях.
Большинство дореволюционных авторов, посещавших Среднюю Азию, сходились во мнении, что мусульманская религиозная школа пребывает в состоянии глубокого сна и не менялась в течение столетий. Выпускники этих школ выходили из их стен фактически неграмотными людьми. Нынешние патриотически настроенные ученые независимых стран Центральной Азии склонны преувеличивать уровень грамотности местного населения. В начале большевистской эры местные революционеры оценивали процент грамотных среди соотечественников как 1,5–2 процента[560]. Новые историки-патриоты увеличивают число грамотных (без серьезных доводов) в десять раз. Вот как это получается у Ф. Исхакова: «По нашим подсчетам, среди коренного населения (казахи, каракалпаки, кыргызы, таджики, туркмены, узбеки) доля грамотных составляла 15–16 процентов. При этом удельный вес грамотных среди сельского населения местных национальностей Туркестана был почти на три пункта выше соответствующего показателя по России»[561].
Тот же рефрен: варварская, неграмотная Россия захватила древние просвещенные государства Средней Азии.
«Политическая подоплека, – пишет П.П. Литвинов, – этих тезисов ясна, однако их авторам не мешало бы познакомиться с отзывами о мектебном образовании таких авторитетных людей в дореволюционной Средней Азии и Казахстане, как И. Алтысарин, Абай Кунанбаев, Ахмед Дониш, Т. Сатылганов, Мукими, М. Бехбуди, М. Бурханов, Сидики и др.
Факты свидетельствуют, что мусульманская средняя школа действительно не претерпела почти никаких изменений в своем внутреннем строе на протяжении веков»[562].
Кстати, новые историки-патриоты равнодушны к свидетельствам предшественников.
Российские власти делали попытки оказывать влияние на процесс обучения в этих «средних» учебных заведениях, однако успеха не достигли. И вот в 1909 г. генерал-губернатор А.В. Самсонов сделал заключение во Всеподданнейшем докладе: «Школы эти предоставлены сами себе, оставлены без всякого за ними правительственного надзора. В них царит мертвящая рутина, питающая юные умы нелепой религиозной схоластикой. Юношество получает в них превратное представление о мире и его явлениях, но зато ревностно изучает Коран и комментарии к нему — шариат – под руководством фанатичных мулл и в результате является послушным орудием в их руках, теми шегидами, которые, не рассуждая, идут за проповедниками ислама на смерть… Фанатики муллы внушают умышленно им ложное представление о наших государственных началах, ненависть к русской власти и русскому народу, вселяя нелепые идеи о будущем великом государстве тюрков»[563].
Мектебы были непроницаемы для русского влияния.
Внимание было обращено на медресе – высшие исламские религиозные училища, готовившие кадры мусульманского духовенства. По свидетельству Н.П. Остроумова, в Туркестане в 1914 г. начитывалось 376 медресе, в которых обучались 10–12 тысяч студентов, но это весьма приблизительные данные – текучесть студенческих кадров была очень высокой. Существовал лишь низший возрастной предел приема студентов, верхнего не существовало – студентами числились весьма пожилые люди. Российские власти пытались установить возрастные рамки для студентов в медресе, но не преуспели в этом, так как это было расценено исламским духовенством как вмешательство во внутренние дела религиозной школы.
Срок обучения в медресе обычно составлял от 8 до 20 лет, и российские власти не пытались его изменить, как не вмешивались они и в установление размеров стипендий, которые выплачивались (от 4 до 35 рублей в год) в зависимости от доходов с вакуфных имуществ медресе и честности их распорядителей. Подобно мектебам, внутренний порядок обучения в медресе не менялся в течение столетий.
Однако если выпускники мектебов в основном оставались неграмотными, хотя и знали наизусть лишь несколько молитв на арабском языке, смысла которого они даже не понимали, то выпускники медресе были, как правило, достаточно грамотными людьми, хотя их знания были предельно старомодными, сформулированными 500—1000 лет назад.
Придя в Среднюю Азию, российские власти попытались изменить и модернизировать программы обучения медресе. Так, К.П. Кауфман решил организовать в туркестанских медресе преподавание курса российской истории. Были выделены средства (300 рублей) и найден местный энтузиаст – ташкентский казий Мухаммед Хаким-ходж, взявшийся за дело искренне и истово, однако в дело вмешались все те же мусульманские священнослужители, которым удалось загубить новое дело на корню. Они объявили инициативу генерал-губернатора попыткой властей обратить слушателей медресе в христианство.
Это не остановило Кауфмана, и он решил внедрить в исламской высшей школе преподавание русского языка, но дело постоянно откладывалось из-за «сопротивления туземцев»[564]. Кауфман предпринимал эти попытки снова и снова, но сопротивление мусульманского духовенства сломить не удалось. Кауфман надеялся, что знание русского языка поможет молодому исламскому духовенству края быстрее понять намерения и действия российской администрации, сблизиться с русской цивилизацией, найти общий язык с властью к обоюдной выгоде. Он справедливо надеялся, что знание русского пробудит у исламски образованных молодых людей желание знакомиться с русской культурой.
Поняв бесплодность своих попыток, окончательно разочаровавшись в своих усилиях, он в своем отчете 1882 г. отмечал, что медресе в Туркестане являются «основными рассадниками мусульманского фанатизма»[565].
И тем не менее (официальные документы – рапорты и отчеты российских чиновников разных уровней – о том свидетельствуют) в среде слушателей медресе интерес к изучению русского языка все же был. Наиболее любознательные из них (возможно, тайно) учили язык «пришельцев» с различными целями: просто из любопытства либо из соображений практической пользы. Уже в конце XIX в. обнаружилось, что среди исламских священнослужителей, включая студентов медресе, есть немало людей, неплохо владеющих русским языком.
Попытки внедрить изучение русского языка в учебные программы медресе в 1892 г. предпринял главный инспектор училищ Туркестанского края Ф.М. Керенский, однако мусульманское духовенство повсеместно саботировало эту инициативу.
Значительно преуспел в этом деле инспектор училищ Ферганской области В.П. Наливкин. В 1901 г., используя свой авторитет в мусульманской среде, как человек, хорошо знающий местные обычаи и языки, он сумел убедить студентов и руководство медресе Кува в Маргиланском уезде в необходимости и полезности изучения русского языка и организовал его преподавание. Скептики из краевой администрации сомневались в успехе этого предприятия, тем не менее оно оказалось долговременным. Наливкину удалось внедрить в повседневную рутину жизни медресе произнесение молитвы за Царя. И в этом случае он посрамил сомневающихся. Наливкин не скрывал, что ему удалось убедить хитроумное исламское духовенство в том, что исполнение этой формальности избавит руководителей медресе от придирок со стороны российских властей. Поддерживая добрые отношения со многими руководителями медресе, Наливкин умел достичь главного – добровольного подчинения туркестанских медресе инспекторскому надзору и контролю.
Наливкин не ограничился лишь надзором и контролем за деятельностью коранических училищ – он начал разрабатывать проект серьезных преобразований в учебном процессе мусульманской «высшей» школы.
Наливкин предлагал усилить контроль за вакуфными доходами медресе, поскольку поступало много жалоб от учащихся на распределителей этих доходов, присваивающих большую их часть. Проект Наливкина предусматривал изъятие из учебного обращения в медресе арабских и персидских учебников, осторожное, с разъяснением необходимости этого, изучение русского языка и основных общеобразовательных дисциплин из программ русских учебных заведений.
В конечном итоге проект был забракован Ф.М. Керенским, который испытывал к Наливкину стойкую неприязнь. Главный инспектор училищ Туркестана убедил генерал-губернатора края, что осуществление проекта Наливкина вызовет возмущение мусульманского клира. Генерал-губернатор А.Б. Вревский, человек недалекий и не имевший собственного мнения, охотно дал себя уговорить отвергнуть начинания Наливкина, тем более что перед этим в 1892 г. случились волнения в Ташкенте. Туркестанская администрация утратила возможность влиять на деятельность медресе и получать информацию о внутренней жизни этих коранических училищ. Была упущена возможность влиять на подбор преподавателей, тем более что сами студенты часто жаловались в инспекцию мусульманских училищ (главой которой был Наливкин) на плохую профессиональную подготовку своих учителей, имеющих «большие связи», позволявшие им занимать преподавательские должности не по праву[566]. Кстати, все тот же Наливкин хорошо знал преподавательский состав многих медресе и знал, кто чего стоил, но русская администрация не сочла нужным воспользоваться его «банком данных». Несмотря на приказы и циркуляры начальника края, требовавшие от уездных начальников контролировать выборы преподавателей медресе, все осталось по-прежнему; русские чиновники не желали вмешиваться в мусульманские дела и портить отношения с влиятельными людьми из среды исламского клира.
Следует сказать об особой (негативной) роли Бухары, соседствовавшей с Туркестанским краем, но не имевшей с ним официальной границы. Российское правительство могло эффективно влиять на политику эмира, но влиянием на бухарский исламский клир оно не располагало. Бухара и в конце XIX, и в начале XX в. сохранила ореол «светоча мусульманской мудрости»; консервативное, закоснелое в своем догматизме бухарское духовенство оказывало сильное влияние на исламских священнослужителей Туркестана, укрепляя в них консерватизм и неприятие всего нового, в том числе и попыток российских властей осовременить весь строй жизни коренного населения.
Учитывая репутацию Бухары как негасимого факела исламской учености, уже с конца 1870 г. многие студенты туркестанских медресе перебрались в бухарские религиозные учебные заведения, чтобы «припасть к источнику истинного ислама». Получив заряд фанатизма и консерватизма, они возвращались в Туркестанский край проповедниками ветхозаветных нравов и антироссийских настроений. Многие из этих «вкусивших истинной мудрости» становились преподавателями в медресе Туркестанского края. Российские власти поздно заметили опасность такой «идеологической интервенции». По рекомендации многоопытного Н.П. Остроумова генерал-губернатор А.В. Самсонов только в 1910 г. издал циркуляр, запрещавший выезжать на учебу в Бухару без специального разрешения российских властей. Однако из-за отсутствия границы между эмиратом и Туркестанским краем эта мера оказалась малодейственной: тысячи людей, в том числе жаждущих получить «истинно исламское образование», свободно перемещались в обоих направлениях.
«Факт российского присутствия в Средней Азии, – пишет П.П. Литвинов, – воздействовал постепенно не только на взрослое исламское духовенство, но и на медресское студенчество – стратегический резерв последнего. Следует отметить, что отношение российского правительства к мусульманской религиозной школе в целом отличалось тем уровнем терпимости, который вряд ли был свойственен многонациональным и поликонфессиональным державам»[567].
* * *
Отдельная тема – взаимовлияние на поведение и образ жизни русских и коренных жителей Туркестана. Появление в качестве твоих соседей чужаков (имеются в виду переселенцы в сельской местности), говорящих на непонятном языке, исповедующих другую веру, да и отличных по внешнему виду и повседневному поведению, как правило, воспринимается негативно. Соприкосновение на просторах Средней Азии русских пришельцев и коренных жителей огромного региона не могло быть исключением. Новоселов встречали настороженно, если не сказать враждебно. На первых порах бывали столкновения из-за границ землевладений, тем более что русские переселенцы оседали на землях кочевников, хотя и перешедших в оседлое состояние, но традиционно не имевших представления о землеустройстве, о межах. Столкновения происходили из-за воды. Беспристрастный и вдумчивый исследователь А.А. Кауфман отмечал: «В виде правила в столкновениях из-за воды нападающей стороной являются русские, вообще очень склонные игнорировать права и интересы своих соседей туземцев. В частности, русские поселенцы весьма мало склонны к производству каких бы то ни было крупных ирригационных работ, так как питают убеждение, что вода должна быть отведена вместе с землей»[568].
На новом месте русские поселенцы должны были прежде всего приспособиться к новым методам ведения сельского хозяйства, особенно к совершенно незнакомому им поливному земледелию. Им казалось невероятным, что землю, засеянную хлебом. необходимо орошать. Русские крестьяне имели слабое представление о том, что такое ирригация вообще. Они учились у местных жителей (крестьяне говорили: «Тайком подглядываем, как работают соседи из числа коренных обитателей края»).
Тяготы первых лет жизни переселенцев в новом краю нашли отражение в многочисленных публикациях, в газетах и журналах, монографиях русских и иностранных авторов. Об этом писал известный ученый, занимавшийся изучением и описанием Ферганы, А. Миддендорф: «Попытки водворить русских крестьян не удались по Сырдарье, где киргизы с успехом и энергией занимались земледелием, хотя эти места и были облюбованы ходоками (разведчиками от крестьянских обществ. – Е. Г.). Они не могли приспособиться к уже готовым ирригациям: то Сырдарьи им не хватало, то она затопляла их посевы, то объявляли они, что земля выпахана, т. е. истощена»[569].
Столкновения, перераставшие в затяжные «войны местного масштаба», возникали, как уже говорилось, из-за нарушения границ (межей) выделенных переселенцам участков соседями-кочевниками. Скот кочевников пасся на полях и лугах русских крестьян, что, естественно, вызывало возмущение последних. Переселенцы устраивали ночные засады, чтобы поймать с поличным обидчиков и «арестовать» их скотину. Кочевники в ответ захватывали скот поселенцев. Русские крестьяне тоже зачастую наносили обиды кочевникам, перегораживая и перепахивая их обычные скотопрогонные дороги, что приводило к ответным недружественным действиям.
Надо заметить, однако, что такие неприязненные отношения возникли не потому, что в тесном соседстве оказывались представители разных этносов, разных культур и конфессий, не имевших общего языка общения; точно так же встречали новоприбывших русских переселенцев из центральных губерний русские старожилы Сибири. «Старожилы ведут партизанскую войну, – писал Н.С. Лыкошин, – против ненавистных пришельцев. В этой борьбе сибирские старожилы не останавливаются ни перед какими средствами. В поселке Знаменском Томской губернии переселенцам понадобилась соха – пришлось обратиться к старожилам. Сибиряки соху дали, но под условие уплаты в течение двух дней 40 руб. (!!!). В тех местах, где переселенцев мало, на них ведется правильная атака – сено воровским манером выкашивается, лес вырубается, подсылаются к новоселам конокрады, а управы искать негде»[570]. Так вели себя русские православные люди в отношении таких же русских православных соотечественников. Чужаков не любят.
Однако время лечит. «Невыносимые во многих случаях отношения, – пишет А.А. Кауфман, – установившиеся между киргизами и переселенцами в первое время по водворении последних, действительно заменяются, мало-помалу, более мирными и дружественными соседскими отношениями»[571].
В конце концов и русские и кочевники (так называемые киргизы) оказывались совсем не злодеями, а когда соседи притерлись, стали помогать друг другу, перенимая лучший опыт хозяйствования, которого не имели сами.
Многовековой опыт оросительных работ коренного населения использовался в прилегающих к Туркестану губерниях уже давно. Известен факт, когда «в Самарской губернии киргизы обратили 2600 десятин степи посредством плотин в роскошные луга и крестьяне начали учиться у них этому делу»[572].
Однако вскоре русские крестьяне-переселенцы освоились настолько, что в начале XX в. уже сами строили сложные ирригационные сооружения. Они на свои средства нанимали мирабов – распределителей воды оросительных систем (арыков), а к местным мирабам назначили из своей среды помощников, которые настолько усваивали приемы полива, что могли выступать на равных с местными мирабами.
Появление русских крестьян в Туркестане имело следствием увеличение посевных площадей под зерновыми культурами (особенно в Семиреченской и Сырдарьинской областях). Коренные жители (киргизы и казахи) заимствовали у русских и украинских переселенцев опыт ведения богарного земледелия. Об этом говорится в официальном документе одного из статистических комитетов, которых в России было немало (статистика у нас была передовой наукой): «На распространение среди туземного населения богарного хлебопашества, как наблюдалось уже и раньше, немалое влияние оказывает пример русских крестьян»[573]. Пример русских переселенцев стимулировал кочевников массами переходить к оседлому образу жизни.
Наряду с расширением пахотных земель под зерновые киргизы и казахи занимались и заготовкой сена, что значительно уменьшало угрозу падежа скота во время больших холодов и гололедицы. Недавние кочевники стали применять для сенокошения не только ранее им неизвестные косы-литовки, но и сенокосилки, что из года в год позволяло расширять площади сенокосных угодий. Со временем наряду с сенокошением в областях интенсивного скотоводства Туркестана стало развиваться и травосеяние. Оседлое население и осевшие на земле кочевники по примеру русских стали высевать люцерну и клевер, постоянно расширяя площадь травосеяния.
Русские крестьяне распространили в Туркестане новые сельскохозяйственные культуры, в частности пшеницу, овес, картофель, и научили местное население выращивать их. Местные земледельцы научились готовить семена к посеву, выбирать наиболее высокоурожайные сорта; постепенно привыкли подготавливать землю к посеву с осени; начали сеять высокие сорта хлебов, например полтавскую пшеницу, тогда как раньше они сеяли только просо. На полях и в огородах местных дехкан появился не только картофель, но и другие ранее неизвестные культуры: овес, помидоры, сахарная свекла, новые сорта хлопка, новые сорта яблок и груш, табак; они стали выращивать лучшие сорта винограда (лафит, сотерн, мускат, мадера, изабелла и др.)[574].
Русские поселенцы завезли в Туркестан улучшенные породы скота – калмыцкий скот (астраханский и царицынский), русскую овцу разных парод, мериносных овец, русских лошадей. Особенно пригодным к местным условиям оказался калмыцкий скот.
Русские крестьяне способствовали распространению в Туркестане, кроме сенокосилок и кос, такие важные орудия земледельческого производства, как железные плуги, бороны и молотилки. А.А. Кауфман, обследовавший в 1903 г. хозяйства сырдарьинских казахов, писал в своем отчете: «Аулиэ-Атинский уездный начальник сообщил мне, что в окрестностях существующих уже 30 лет русских поселков Чалдовара и Карабалты у киргиз появились превосходные земледельческие хозяйства, совершенно напоминающие по виду и по постановке дела хорошие русские хутора»[575].
Вслед за русскими крестьянами-переселенцами в туркестанские оазисы и степи пришли русские специалисты – агрономы, хлопководы, ветеринары, садоводы, виноделы, которые считали своим долгом помогать советом не только русским поселенцам, но и местным земледельцам и скотоводам.
Русские специалисты читали лекции по самым различным вопросам сельского хозяйства; особенно популярными были лекции по хлопководству. Местные их слушали с переводом, но усиленно старались все понять. И русские профессионалы хотели, чтобы их знания стали доступны местному люду. И не случайно начальник Ходжентского уезда Н.С. Лыкошин перевел на узбекский язык напечатанную в журнале «Туркестанское сельское хозяйство за 1909 год» (был и такой журнал!) статью агронома Н.Н. Александрова «Как следует применять удобрения в Туркестане». Перевод был издан отдельной брошюрой тиражом 5 тысяч экземпляров Туркестанским обществом сельского хозяйства для бесплатной раздачи местным земледельцам[576]. Другое дело, что не так уж много местных земледельцев учились читать напечатанное на их родном языке.
Русские власти не были безразличны к тому, как ведется и развивается сельское хозяйство новоприсоединенного края. В 1912 г. в городе Скобелеве (при советской власти – Фергана) проходило совещание, которое обсуждало следующие вопросы:
1. Обзор агрономической помощи населению за 1911 г.;
2. Организация показательных мероприятий агрономической помощи населению в 1912 г.;
3. Организация прокатных пунктов (инвентаря. – Е. Г.) и чтений по вопросам сельского хозяйства.
4. Оборудование сельскохозяйственных складов в Аулие-Ате и Чимкенте.
5. Опытные учреждения Сырдарьинской области.
6. Сельскохозяйственные школы.
7. Исследование животноводства в Сырдарьинской области.
8. Мероприятия в области помощи по садоводству и виноградарству.
9. Агрономические мероприятия переселенческого управления[577].
Один только перечень обсуждаемых вопросов дает представление о размахе и глубине вовлеченности русских властей в проблематику аграрного сектора Туркестанского края.
Самым интересным и практически значимым выглядит пункт 6: сельскохозяйственные школы.
Проникновение рыночных отношений в экономику Средней Азии способствовало развитию в регионе профессионально-технического образования. Правительство придавало этому немалое значение. Так, министр народного просвещения Н.П. Боголепов в циркулярном письме на имя главного инспектора Туркестанского края 31 мая 1900 г. писал о необходимости распространения профессионального образования, в связи с подъемом промышленности «создавая огромную потребность в людях, обладающих специальными знаниями, побуждая к неотложному принятию мер с целью подготовления этих нужных людей»[578].
Неспешно, но задача «принятия неотложных мер», поставленная министром народного просвещения, решалась в границах края. Наибольшее распространение получили школы и курсы, связанные с сельскохозяйственным производством. Так, в Семиреченской области было несколько сельскохозяйственных школ, которые возникли в конце XIX в.; в Пишпеке, Пржевальске и Копале тоже размещались сельскохозяйственные школы, а в Джаркенте и Верном функционировали школы садоводства. Эти школы имели земельные участки от 150 до 500 десятин. Классные занятия проводились с середины января до середины марта и со второй половины октября до второй половины ноября. Остальное время отводилось для практических занятий. В учебный план школы входили общеобразовательные и специальные сельскохозяйственные предметы.
В Ташкенте А.И. Вилькинсом и В.Ф. Ошаниным, воспитанниками Московского университета, была создана школа шелководства, пропагандировавшая современные методы выкормки тутового шелкопряда.
Большую пользу для будущего края несло создание в разных его городах ремесленных и торговых училищ, в которые принимались ученики всех национальностей. Важно было и то, что, кроме специальных предметов, в этих учебных заведениях преподавались, наряду с русским языком, языки местных этносов.
Особо следует сказать об уникальном для Туркестана учебном заведении – Ташкентской учительской семинарии, открытой в 1879 г. Семинария готовила учителей начально-народных училищ края и отличалась от других подобных институтов тем, что в ней обучались слушатели из числа местных жителей. В программу преподавания были включены киргизский, узбекский и персидский языки. «Для приучения же воспитанников к сельскохозяйственной жизни, – говорится в духовном документе, – в число предметов преподавания входят садоводство, огородничество и ремесла. Из ремесел до 1900 г. воспитанники занимались столярным, переплетным и сапожным, а с 1912 г. вместо столярного ремесла ведется правильное преподавание ручного труда. Курс обучения четыре года. За первые 25 лет существования семинарии, т. е. к 1904 году, в ней обучалось 415 человек»[579].
В 1889 г. Ташкентскую учительскую семинарию закончил дед автора этой книги, Василий Валерьянович Зеленый, который затем недолго работал учителем, используя в своем учительстве как узбекский язык, так умение работать руками. Мне посчастливилось жить под одной крышей и тесно общаться с моим дедом 18 лет. И хотя большую часть своей жизни дед прослужил по военному ведомству, он до конца дней оставался педагогом, что проявлялось в его терпении и настойчивости, с которыми он занимался с непоседливыми и непослушными малолетними внуками. Благодаря деду я освоил счет, грамоту и чтение за два года до школы. Еще он был прекрасный рукодел – в свои 70–80 лет с небольшим набором инструментов он мастерил отличную дачную мебель и клетки для птиц, будучи любителем птичьего пения. Таких специалистов готовила Ташкентская учительская семинария, руководимая Н.П. Остроумовым. Кстати, восточные языки деду преподавал В.П. Наливкин.
Пожалуй, больше других русских, работавших и просто обитавших в Туркестане, сделали для сближения коренного населения и пришельцев из России русские медики. Несмотря на явную недостаточность медицинского персонала, а также амбулаторий, больниц и фельдшерских пунктов, русские врачи самоотверженно обслуживали местное население, особенно большое значение имели проводимые ими противохолерные и противочумные мероприятия, а также прививки против черной оспы. Русские врачи заслужили уважение и благодарность населения[580].
Надо учитывать, что проведение профилактических работ было связано не только с опасностью заражения, серьезной опасностью было недоброжелательство мусульманского духовенства, распространявшего клеветнические слухи, порочившие русских медиков.
С течением времени между русскими и «туземцами», особенно в сельской местности, установились нормальные добрососедские отношения, и эти русские, которые жили и трудились рядом, стали для дехкан и недавних кочевников «нашими русскими», которых в 1916 г., во время самого большого возмущения местного населения против русской власти, соседи заранее предупреждали об опасности насилия со стороны восставших. Это означало определенно, что «наших русских» местные искренне считали «своими».
* * *
До сих пор речь шла об отношениях русских и коренных жителей главным образом в сельской местности и, более того, русских крестьян-переселенцев и кочевников (казахов, киргизов) или недавних кочевников, ставших оседлыми земледельцами. Эти отношения, как уже говорилось, эволюционировали от первоначально недоброжелательных и даже враждебных к вполне добрососедским, правда с течением длительного времени. Несколько по-другому складывались отношения русских военных, чиновников, предпринимателей с так называемыми сартами, то есть коренным оседлым населением городов и кишлаков. В отличие от кочевников, которых можно было назвать мусульманами с большим преувеличением их религиозности, сарты в течение многих веков находились под исключительно сильным влиянием мусульманского клира и разнообразных «знатоков» ислама, которые буквально владели душами рядовых селян и горожан и умели манипулировать их действиями, что, несомненно, осложняло взаимопонимание между сартами и русскими, которые селились фактически рядом, возводя свои жилые кварталы вблизи стен старых азиатских поселений. Такое расположение не было правилом: в некоторых случаях русские города вырастали из небольших военных укреплений, и тогда вокруг них постепенно возникали кварталы, заселенные сартами.
О подобном сожительстве существует немало свидетельств, в том числе иностранных наблюдателей. Так, уже цитированный внимательный американский путешественник Ю. Скайлер писал:
«Русские всегда проявляли определенные способности в обращении с полуцивилизованными народами. Они не относились к туземцам с тем презрением, которое характерно в отношениях представителей англосаксонской расы с народами низшей культуры и цивилизации. Это совершенно очевидно из того, что они [русские] без колебаний вступают в социальные отношения с ними. Русские офицеры и чиновники не только принимают туземцев в своих домах, но в действительности встречают их, общаются с ними как с равными по социальному положению. Не исключено, что в некоторых случаях это может принижать авторитет российских официальных властей, так как я иногда видел, что туземцы проявляли меньше уважения в отношении русских офицеров в своих делах с ними, чем было бы дозволено русским равного социального статуса. Можно сказать, что представители коренного населения относятся к русским более отчужденно, нежели русские к ним, что объясняется скорее религиозным, чем расовым национализмом.
В городах русские предприняли активные меры санитарии, построили больницы, а во время эпидемии холеры хорошо организовали меры массового лечения и изоляции больных, которые привели к великолепным результатам в предотвращении дальнейшего распространения заболевания.
Никаких ограничений не было наложено на мусульманскую веру и практику, за исключением того, что дервишам было запрещено появляться на улицах, так как они считались возмутителями общественного спокойствия. Не было предпринято никаких попыток к распространению христианства»[581].
Не менее характерно свидетельство будущего вице-короля Индии, а также будущего министра иностранных дел Великобритании (тогда молодого члена британского парламента) Д. Керзона, который в 1888–1889 гг. по только что проложенной Закаспийской железной дороге приехал в Туркестан. Это было время, когда англо-русское противостояние пошло на убыль, и молодой парламентарий, не рискуя карьерой, мог позволить себе объективный взгляд на извечного соперника. Он написал и издал по возвращении объемистую книгу «Россия в Центральной Азии». «Насколько я мог убедиться, – писал Керзон, – владычество России не только принято как неизбежность и вполне приемлемо для большинства ее азиатских подданных; местный правящий класс хотя и напуган завоеванием, однако не утратил своего положения. Вне сомнения, Россия обладает замечательным даром располагать к себе, вызывать дружеские чувства даже в сердцах покоренных силой оружия, это способность, которую можно отнести как к сильным, так и слабым ее свойствам.
Неподдельная искренность, дружелюбие, простодушие, присущее многим русским людям, помогают им легко заводить друзей и устранять естественное недоверие даже у тех, кто вчера еще был их врагом. Русский человек способен к братанию в истинном смысле этого слова. Ему ни в малейшей степени не свойственны ощущение собственного превосходства и мрачное высокомерие (намек на немцев? англичан? – Е. Г.), которые скорее способны вызывать ответную враждебность, нежели самое жесткое обращение; он не чурается тесного общения с представителями чуждых или неполноценных рас. Присущая русскому характеру беззаботность способствует снисходительному отношению к другим; терпимость, с которой русский относится к религиозным верованиям, обычаям и предрассудкам азиатских народов, является не столько результатом дипломатического расчета, сколько врожденной беспечности.
Завоевание Средней Азии было завоеванием людей Востока другими восточными людьми, имеющими сходные с побежденными характеры… Это завоевание нельзя назвать крестовым походом XIX столетия ради торжества современных нравов и этических норм; просто варварская Азия после недолгого пребывания в цивилизованной Европе возвращается назад по своим следам для того, чтобы исправить привычки своей родни.
Отсталая для Европы система выглядит передовой в Средней Азии; то, что здесь (в Европе. – Е. Г.) называется стагнацией, там кажется головокружительным прогрессом; грубые орудия более пригодны для первичной обработки, чем деликатный инструмент»[582].
Суть отношений завоевателей и завоеванных итонский сноб (Керзон закончил привилегированную школу Итон) уловил достаточно верно, хотя и нафантазировал при этом изрядно – сначала похвалил, а потом (ради объективности?) обхамил, дабы не нарушать стойкую антирусскую традицию высшего света викторианской Англии: «Хорошие люди эти русские, но как были варварами, так ими и остались!»
Приведенные мнения иностранных наблюдателей выглядят как окончательные оценки, сделанные на основании фактов, оставшихся за кадром. Тем интереснее свидетельство жены генерал-губернатора С.М. Духовского В.Ф. Духовской, которое имеет не оценочный, а фактологический характер. Воспоминания В.Ф. Духовской дают представление о том, какими видела аборигенов образованная высокопоставленная русская дама.
«Туземцы-мусульмане очень падки ко всяким почетным отличиям, – пишет В.Ф. Духовская, – периодическая раздача медалей и халатов превращает несговорчивых мусульман в сравнительно полезных и довольно покладистых слуг русского правительства. Туземцы подходят к мужу, получают халат и счастливо улыбаются, уходят прочь, бормоча благодарность. Великие мастера, они напускают на лица вид бесконечного счастья, несмотря на непримиримую ненависть к русскому правительству.[583]
В Андижане (после мятежа 1898 г. – Е. Г.) уже за несколько верст от города, и вплоть до места остановки поезда, тысячная толпа туземцев лежала распростертая ниц вдоль полотна дороги, стуча лбами о землю.
Гораздо лучше было бы им не восставать и не раболепствовать…»[584]
Мусульмане скрывают свои мысли и готовы поддакивать русским должностным лицам, которые напоминают им, каким жестоким был ханский режим. Духовская по этому поводу замечает: «И только случайно, от молодых неосторожных туземцев, которых не допускают до разговоров с начальством, можно было узнать, с каким благоговеньем они (старики. – Е. Г.) вспоминают именно то время, когда их на кол сажали и когда никто не был уверен в завтрашнем дне.[585]
Нравы в Бухарском ханстве, – пишет Духовская с чужих слов, – во многом напоминают доисторические периоды. Здесь зверски происходит смертная казнь: за бороду откидывают голову приговоренного, перерезают ему горло, как барану, и потом вешают туловище на три дня»[586].
Самым, однако, интересным и ценным свидетельством межличностных отношений и взаимной оценки русских и «туземцев» стал уникальный очерк Владимира Петровича Наливкина «Туземцы раньше и теперь», который был написан после общероссийских событий 1905–1906 гг. Очерк стал библиографической редкостью и был переиздан (первое издание 1913 г.) только в 2004 г.[587]
Надо учитывать, Наливкин был одним из лучших (если не единственным) знатоком истории, жизни и быта Средней Азии. Это был этнограф, историк, лингвист, педагог. Он участвовал в военных походах К.П. фон Кауфмана и затем шесть лет вместе с молодой женой прожил в кишлаке Нанай Наманганского уезда, где они могли непрерывно познавать «язык, земельный быт, религию и обычаи» коренного населения. Все, о чем он пишет, он знает из первых рук; в его описаниях нет ничего вторичного. Приобретенные обширные знания языков, быта и нравов ферганских узбеков, киргизов и таджиков позволили Наливкину составить и издать многочисленные пособия, словари и хрестоматии, способствовавшие изучению тюркских языков в России. В конце XIX в. супруги Наливкины издали замечательное (новаторское) совместное произведение «Очерк быта женщины оседлого туземного населения Ферганы». Мария Владимировна Наливкина стала первой европейской женщиной, попавшей на недоступную для посторонних мужчин женскую половину жилища коренных обитателей Средней Азии. Вместе с Владимиром Петровичем Наливкиным она сумела обобщить и осмыслить уникальный полевой материал. Содержание их совместного труда гораздо шире его названия: Наливкины создали фундаментальное исследование, раскрывающее самые различные стороны жизни коренного населения Туркестана. Наградой ученой общественности России была Большая золотая медаль Русского географического общества: очень ценная и почетная награда.
Таким образом, В.П. Наливкин – авторитет, которому можно верить, но есть одно обстоятельство: в последние годы он стал сторонником народнических и даже социал-демократических воззрений на российское общество. Отсюда навязчивая идея обличительства, которая заметна в его работе повсеместно.
Работа Наливкина о «туземцах» Туркестана воспроизводится в максимально сокращенном виде – оставлено главное, но это есть самое ценное наблюдение над тем, как относились и как воспринимали и оценивали друг друга русские пришельцы и местные жители.
<<Назад   Вперёд>>  
Просмотров: 3077


© 2010-2013 Древние кочевые и некочевые народы